Опубликовано в разделе Здоровье, 03.04.2011, 720 просмотров

Ящик в доме - семья

Согласно статистике, в прошлом году один из пяти наших соотечествен­ников обращался к психиатру или нар­кологу. Но поскольку у нас считается, что обращаться к врачам такого про­филя в общем-то стыдно, можно пред­положить, что далеко не все нужда­ющиеся и даже остро нуждающиеся в помощи решились прибегнуть к ней. Иными словами, можно сказать, что страна сейчас переживает своеобраз­ную пандемию психических рас­стройств.

В период сильнейших социальных потрясений, разочарований, утраты прежних идеалов, резкой смены обще­ственных ценностей такая пандемия объяснима. Объяснима и тем не менее недопустима.

Но что делать? Государство не утруждает себя решением проблем, чтобы снять или хотя бы снизить накал психической напряженности. Средства массовой информации тоже оставляют без серьезного внимания состояние нравственных устоев. Те, кто ратовал прежде за «Моральный кодекс строи­телей коммунизма», сегодня с тем же пылом агитируют за приобщение к религии, делая вид, что религия сама по себе как бы автоматически обеспе­чит высокую нравственность в обще­стве.

Обо всем этом мы беседуем с Дми­трием АРОСЕВЫМ, кандидатом педа­гогических наук, поборником нестан­дартных форм воспитания в семье и школе. У него шесть детей (возрастной диапазон — от 38 до 11 лет), шесть внуков, свое 60-летие в этом году он отметил 1700 километрами, пройден­ными на лыжах, 10 тысячами на вело­сипеде и 500 в лодке на веслах. К сло­ву, он мастер спорта в гонках на каноз, а ко мне в гости прикатил на гоночном велосипеде,   на   котором   объездил недавно пол-Европы. Сейчас Аросев увлечен штайнеровской педагогикой. Суть ее в горизонтальных связях в системе «учитель — ученик». В нашей педагогике принят контакт вертикаль­ный: учитель распоряжается, ученик выполняет. По Штайнеру — полное равноправие: учитель не учит, а общается с учеником.

«В центре штайнеровского педаго­гического процесса, — говорит Аросев, —  ребенок. Он не объект обучения, а равноправный субъект. А воспитатель или любой другой взрослый человек должен не возвышаться над ним, а стоять рядом, наблюдать, любоваться, поощрять.

Беды нашего общества происте­кают из бед школы, — продолжает он. — Плохо у нас во всех сферах, а хуже всего в школе».

Я не могу согласиться с собеседни­ком. Возражаю, говорю, что наш школьник гораздо лучше подготовлен, чем, скажем, американский. Больше знает, лучше разбирается в литерату­ре, помнит наизусть стихи, более дис­циплинирован. Сейчас, когда налажен обмен, этот факт оказался бесспор­ным. В американском вузе, пожалуй, готовят лучше, чем в нашем. А вот в школьной подготовке мы впереди.

У нас с Аросевым полярно противо­положные оценки предмета, который мы обсуждаем. Я считаю, что, несмо­тря на все беды нашего народного просвещения, несмотря на то, что в школе с каждым годом учат все хуже и хуже, что теперешняя школа значи­тельно слабее вчерашней и позавче­рашней, она тем не менее успешно про­тивостоит тенденциям разброда и раз­вала, терзающим общество. Я напоми­наю собеседнику о Бисмарке, который после очередной победы прусской армии над австрийской сказал, что это победа прусского учителя над австрийским учителем.

Аросев тут же возражает, что в прусской школе, как и в прусской армии, царила палочная дисциплина, которая помогает формировать армей­ский порядок, но далека от идеалов гуманизма.

Я возражаю, что советская школа как раз сочетала строгую дисциплину с гуманистическими идеалами русской литературы, что она воспитывала интеллектуалов, без которых не было бы победы в великой войне и достой­ного мирного соперничества с инду­стриальной Америкой.

Он мне возражает…

Я ему возражаю…

А в это время в соседней комнате работает телевизор, и оттуда доносит­ся: «А-а-атличная компания», «И тол­стый-толстый слой шоколада», «Желу­док у котенка меньше наперстка…» Эти идиотские слова назубок знает вся страна. Их смеясь повторяют в поездах, на кухнях, в застольях. Дей­ствительно, смешно. Особенно если с экрана эти слова прозвучат дважды или трижды. Но беда в том, что этот бред звучит ежедневно по многу раз. Прерывают три-четыре раза фильм, чтобы сообщить потрясающую новость о желудке с наперсток. С той же целью прерывают репортаж о футбольном матче, спектакль, серьезную переда­чу. Одного дня, проведенного у теле­экрана, достаточно, чтобы сойти сума. Особенно человеку с неустойчивой психикой.

Неужели это неизбежно при рыноч­ных отношениях? Неужели «Тверьуни­версалбанк» или банк «Империал» разорятся без своих нелепых клипов? Уверен, что банки эти нуждаются в деловой информации, которая должна звучать в передачах для людей, чья деятельность связана с банками. Включайте эту рекламу в телепередачи, посвященные финансам, экономи­ке, коммерции. Только тогда эти клипы по-настоящему и заработают. Именно таким образом и поступают на Западе. Реклама там точно адресуется тем, на кого она рассчитана. А если она пред­назначается для всех, то она весьма разнообразна по форме — «мыльные оперы», скетчи, рекламные репорта­жи. А вот для клипов, которые беско­нечно терзают психику, введены огра­ничения. Считается, что один клип может появиться на экране за сезон лишь дважды, а в течение года — не более четырех раз. Есть там и запреты на рекламу, которая может «оскорбить хороший вкус». Многие компании огра­ничивают рекламу пятью минутами в час. На государственных каналах неко­торых стран прямая реклама вообще запрещена…

«По Бердяеву, — говорит мой собе­седник, — наша ментальность тяготеет к экстремистским порывам».

Да, то мы говорили, мол, «все для человека», кляня «чистоган», то каждый шаг и каждое слово меряем лишь рублем. Проклинаем то, чему поклонялись вчера. Это наше любимое занятие. Но в нашем «вчера» было немало хорошего. Только безответ­ственные болтуны готовы губить все доброе, доставшееся нам в наслед­ство. Прежде всего я имею в виду духовные ценности. Их невозможно измерить в валюте, но от этого они не перестают быть ценностями, без кото­рых нет человека.

Коллеги из Останкина уверяют, что если не будут зарабатывать на рекла­ме, то не выживут. Не берусь судить, но мне не нравится, что они «выжива­ют» за счет психического здоровья телезрителей. Заработком они назы­вают продажу эфира, который по опре­делению принадлежит всем, как всем принадлежит воздушное простран­ство, по которому передается все, что появляется на экране. Но у нас сейчас обожают продавать то, что им не при­надлежит. Хапнули, дали взятку, полу­чили справку и сразу продают — дома, землю, машины, бумагу, продукты. Теперь вот — эфир.

Если вам не нравится реклама в газете или в журнале, вы просто пере­ворачиваете страницу. А телевизион­ная реклама агрессивна, она вры­вается в наш дом не спросясь, причем норовит поставить нас перед выбором — либо смотришь ту чушь, которую тебе навязывают, либо выключаешь телевизор и тогда заодно лишаешься той передачи, ради которой, собствен­но, и включал его.

— Дмитрий, — говорю я Аросеву, — и вы с идеями партнерства с ребен­ ком, и я, считающий, что ребенком не грех и покомандовать, оба в тупике, поскольку и горизонтальные и верти­ кальные педагогические связи элемен­ тарно разрушаются телевизионной безответственностью, когда ребенку демонстрируют романтику преступной жизни, приучают к мысли, что чело­ века легко и приятно ударить, даже убить, что важнее всего сила, напористость, нахальство. Что вы, педагог, восхищающийся Штайнером и Амонашвили, можете противопоставить теле­визору? У вас ведь есть телевизор?

— Да, есть. Более того, он стоит в детской комнате. Только он… сломан. Давно и надолго. Нам с женой приш­лось пожертвовать «Вестями», кино­ фильмами, «Полем чудес» с его рекламными паузами. Но к молчащему ящику привыкаешь за неделю. Зато мы спокойны за психику наших детей, которым ничто не мешает читать хоро­шие книги и заниматься спортом.

Станислав Шершень