Опубликовано в разделе Здоровье, 23.05.2011, 708 просмотров

В поисках стрессов

Мы постоянно слышим: избегайте стрессов. Я готов допустить, что тех, для кого психологически оптимален уход от стрессов, явное большинство, но есть и другие люди.

В юности я увлекался творчеством Джека Лондона. И сейчас это мой любимый писатель. Вот какую историю из его жизни до сих пор (по прошествии целого столетия!) рассказывают на Аляске. В верховьях Юкона есть порог, который называют Белая Лошадь. Преодолеть его на лодке весьма слож­но, и до приезда на Юкон Джека Лон­дона никто на это не решался. Еще издали услышав страшный шум воды, путешественники причаливали к бе­регу и волоком перетаскивали лодки и груз вниз по течению, минуя беше­но мчащийся поток.

Джек решил рискнуть и первым прошел это страшное место в лодке с грузом. После этого он в качестве лоц­мана успешно преодолевал его еще 120 раз!

На пути от океана в золотоносный бассейн Юкона надо было преодолеть крутой Чилкутский перевал. Канад­ские власти во избежание дефицита продовольствия требовали, чтобы все отправляющиеся на Юкон имели с собой по 350 кг продуктов на человека. Многие повернули назад, другие нани­мали лошадей под вьюк. Но кони гиб­ли, не в силах преодолеть перевал. Выдерживали лишь местные индейцы-носильщики.

У Джека Лондона не было денег, чтобы нанять лошадей или носильщи­ков. Он стал приглядываться, как индейцы распределяют груз, как идут с ним, как чередуют труд и отдых. Кон­чилось это тем, что хрупкий на вид пар­нишка стал обгонять на тягунах про­фессиональных носильщиков.

Увы, жизнь американского писа­теля закончилась трагически: он застрелился, когда ему было всего 38 лет. И одной из причин этого печального события стало его пристрастие к алкоголю.

Другой американский писатель Аптон Синклер, ровесник Лондона, живший на Аляске в одно время с ним, за всю свою жизнь выпил всего две столовые ложки виски (и то в строго лечебных целях), не употреблял ни чая, ни кофе, стал лет в 30 голодарем и вегетарианцем и умер аж в 90, про­должая и после 80 лет активно рабо­тать в литературе.

А ведь, кроме разницы в питье, пер­вые 30 лет жизни Синклера и Лондона очень похожи — у обоих было бедное детство, оба вынуждены были с ранних лет зарабатывать на жизнь, оба пере­жили золотую лихорадку на Аляске, а потом было литературное творчество, вступление в Американскую социалистическую рабочую партию, участие в забастовках, демонстрациях, отсидки за решеткой.

Но наряду с различным отноше­нием к питью и еде различен был и их подход к проблемам будущего Амери­ки. Лондон был сторонником пролетар­ской революции, а Синклер — мирной эволюции к социализму путем реформ. И не исключено, что именно по этой причине сочинения Аптона Синклера после 1930 года у нас не издавались.

А вот пример уже из моей биогра­фии — любителя стрессов и «экстремизмов».

Когда я в 1972 году оказался безна­дежно лежачим из-за спондилоартрита (болезнь Бехтерева—Штрюмпеля), передо мной встала проблема, чем заниматься. Жизнь предоставила мне три возможности:

можно было пожалеть о горькой доле и удариться в запой, но это было не по мне, хотя не скрою, мысли о самоубийстве и меня посещали;

можно было лежа в кровати рабо­тать над научными статьями и над монографией, которая процентов на 60—80 была уже подготовлена и могла стать моей докторской диссертацией;

можно было, превозмогая боль и слепоту, писать рассказы о бравых гео­логах — повторить вариант Павки Кор­чагина.

В конце концов я выбрал способ жизни, медиками не предусмотренный: стал бороться со своей болезнью — не беда, что до сих пор преодолеть ее никому не удавалось. Раньше мозги всегда меня выручали — и в очень опасных ситуациях в «поле», и в науке. Да и чем я, собственно, рискую — помереть на несколько месяцев рань­ше?

…И жизнь подарила мне еще одну возможность — загнать свою болезнь в угол и активно заниматься тем, что меня интересует, — в частности, литературным трудом. А стрессовых ситуа­ций, о которых можно рассказать, у меня было столько, что придумывать мне ничего не надо было.

Помню, в начале пятьдесят седь­мого нам с приятелем пришлось рабо­тать на заброшенном руднике Калангуй в Восточном Забайкалье. Чтобы лучше себе представить законсерви­рованные горные выработки, вспо­мните «зону» в фильме «Сталкер» — внешне очень похоже. Только там неизвестно, откуда ждать опасность, а здесь понятно: в любую минуту может произойти обвал.

А как его вычислить и как спа­стись? Недаром там все поголовно, включая начальство, вынуждены были время от времени горно-спасательную тренировку повторять. Мы, двое моло­дых тренированных парней, за глав­ным геологом едва поспевали, осо­бенно по гезенкам — это такие почти вертикальные узенькие лазы.

Основная наша работа проходила в заброшенном штреке на глубине 252 метра.

И вот однажды нас окликнул гор­ный мастер и предупредил: «Вы, ребя­та, сегодня еще пару часов можете поработать, но завтра не приходите. Здесь крепление не надежно — надо поправить. А послезавтра можете опять работать».

Но крепильщики туда назавтра войти не смогли, и мы, разумеется, тоже. Через три часа после нашего ухода в штреке произошел обвал, да еще такими глыбами, что любая из них могла прихлопнуть насмерть любого.

В пятьдесят третьем году один из наших отрядов большую часть сезона работал в окрестностях изумительного Умб-озера, что неподалеку от Мурман­ска.

Этот сезон запомнился множе­ством редких минералов, которые именно здесь и были впервые откры­ты, и весьма опасными происшестви­ями. В нашем маленьком отряде из пяти человек было их хоть отбавляй.

Одно из них произошло с крепким, широкоплечим молчуном Костей. Он если и открывал рот, то в основном для того, чтобы добродушно подтруни­вать над моим увлечением минерала­ми. Он был на 5 лет старше меня и, казалось, относился ко всему очень спокойно.

Работа тогда велась на довольно крутом борту ущелья Гакмана. А в горах нельзя, никогда нельзя быть рас­сеянным. В тот день с утра Костя полу­чил письмо и целый день выглядел каким-то отрешенным. У нас не при­нято было расспрашивать — захочет, сам расскажет.

И около 5 вечера он сорвался. Он отколол от жилы кусок величиной с кулак, не заметив, что на нем держа­лась глыба в несколько центнеров. Мы услышали, как он странно закряхтел. Секунды полторы он молча пытался удержать глыбу. Но, конечно, удер­жать ее было выше его возможностей.

Мы находились всего в нескольких метрах, но ничем помочь ему не могли. Мы только видели момент отчаянной, но безуспешной борьбы. Потом глыба увлекла его вниз и мы услышали подряд два глухих «чмока». Это на узкую площадку метрах в шести ниже по склону упала глыба, а потом и Костя. Все бросились к нему. Он, по счастью, упал на правый бок и был еще в сознании.

— Костя, плюнь!

Слюна была очень красной — зна­чит, не только сломаны ребра, но и отбито легкое. И немедленно, забро­сив все дела, мы осторожно, только на руках, стали спускать Костю по очень крутому склону ущелья вниз, где уже ждала нас старенькая полуторка. Поехали не в лагерь, а сразу в Кировск, в больницу, так как Костя даже в открытой машине на руках у товарищей стал задыхаться…

Положение было критическое, и тем не менее следовало признать, что Косте повезло сразу по нескольким пунктам: и злополучная глыба упала не на него, а рядом; и упал он не там, где на площадке были крупные остро­угольные куски, а там, где была лишь мелкая щебенка; и упал он не на левый, а на правый бок; и в тот вечер машина за нами приехала на час рань­ше…

От этого удара правое легкое сжа­лось до комочка меньше кулака, а грудную полость заполнила жидкость, состоящая из крови и лимфы, и в последующие дни — все то же, да еще и с гноем. Раза три в неделю огромным шприцем все это отсасывали, но он все равно временами задыхался и оста­вался очень и очень слабым.

Близким, конечно, дали тревожную телеграмму. Прилетел отец Константи­на. И Костя пробыл при смерти 6 недель.

Казалось бы, исходя из учения Селье о вреде стрессов, должен был он проклясть полевую геологию и жить в своем родном тихом Воронеже, но следующей весной я встретил Костю возле того же Института минералогии редких элементов. Он опять приехал устраиваться в полевую партию. На заработки. А заодно и в поисках стрес­сов.

Сергей Бородин