Опубликовано в разделе Здоровье, 12.12.2010, 1673 просмотра

Часы нашей жизни

Предполагается, что прибор, отмечающий время, появился в Древ­нем Египте: разумеется, первые часы были солнечными. В уходящем веке человечество получило механизм, регистрирующий быстротекущее вре­мя с точностью до одной тысячной секунды.

Железная хватка времени. Нело­мка настигает это неприятное ощу­щение, как только стрелки часов вы­талкивают его из индивидуального мира в мир общечеловеческий. Это ощущение появилось отнюдь не в XX явке с его бешеным темпом жизни, глобальными катаклизмами и все­объемлющей системой информации. Похожее чувство испытывал и человек куда более спокойных эпох — ан­тичной и более древних.

Едва различима взору историка фигурка египетского пастуха, кото­рый на краю пустыни стережет свое итадо, воткнув посох в песок. Безоблачное небо, сияющее солнце, движущаяся тень посоха делали абсолютно зримым течение времени.

Солнечные часы просуществовами дольше любых других: уже в VI веке до н.э. древние египтяне, лочи-шишие бога солнца Ра царем и от­цом всех богов, носили с собой небольшие бронзовые диски с отметками и стрелкой, измеряя время по направлению и длине ее тени. Не­сколько экземпляров таких «хроно­метров» нашел известный англий­ский археолог Говард Картер в от­крытой им гробнице фараона Тутанхамона в 1922 году. Схожие порта­тивные солнечные часы были в ходу и у древних римлян. А как обстояло дело после захода солнца? Предпри­нимались попытки создать лунные часы, однако ночное светило отбра­сывало тень слишком слабую и не­постоянную.

И тогда на помощь древним егип­тянам пришла вода. Самые старые водяные часы были похожи на цве­точный горшок, из которого через от­верстие в донышке более или менее равномерно капает вода; разметка внутри горшка отмечала уровень жидкости и тем самым — истекшее время. Этот примитивный глиняный сосуд превратился в руках великого грека Архимеда в сложный механизм с размеренным поступлением воды, зубчатой системой передач и цифер­блатом.

Песочные часы в Европе появи­лись сравнительно поздно — в XIV веке, их наполняли размолотой яич­ной скорлупой, мраморным, оловян­ным  или  свинцовым   порошком,   а также собственно песком. Уже через два столетия такие часы были прак­тически в каждой школе и церкви.

Одновременно с песочными со­вершенствовались часы, приводив­шиеся в действие силой тяжести (ги­рями, как в башенных часах или на­стенных ходиках) либо пружиной. Измерение времени перестало зави­сеть от каких бы то ни было внешних обстоятельств.

Взрослый человек очень редко и ненадолго может ощутить себя, по выражению Грибоедова, в положе­нии «счастливые часов не наблюда­ют». Время то сжимается до предела (проводы любимого человека на во­кзале), то растягивается чудовищно, когда происходит нечто неприятное; в экстремальных ситуациях секунды буквально превращаются в часы. Не случайно говорят о «чувстве време­ни», которым человек владел на про­тяжении столетий, пока не приспосо­бился к «объективному» времяис­числению. Оно-то и разделило нашу планету на 24 часовых пояса, хотя, говоря по существу, на земле столь­ко часовых поясов, сколько людей, ибо каждый из нас — свой собствен­ный «островок времени». «Я часто думаю об этих миллионах и миллио­нах обитателей Времени, которые живут совсем в ином времени, неже­ли я, — пишет современный фран­цузский литератор Клод Руа. — Ко­гда я был маленьким, то считал, что в театр ходят, дабы провести время. Теперь же я знаю, что туда идут, да­бы задержать это время».

Каждый взгляд на часы вырывает человека из личной вселенной и бро­сает его в «универсум» всех окру­жающих людей. Преувеличение? Но вот ставший сегодня банальностью афоризм Бенджамина Франклина: «Время — деньги». А ведь когда-то говорилось иначе: «Время есть жизнь, и жизнь есть время». Великий немецкий философ Иммануил Кат определил время не только как по следовательность событий, но и как форму внутреннего существования человека, как форму созерцания на шего «я». Часы нарушают это суще­ствование и вдобавок изменяют ок­ружающий нас мир. По Канту, все предметы вокруг нас являются «дей­ствительными» не сами по себе, а лишь в результате нашего созерца­ния. Но поскольку субъективное вос­приятие подвержено влиянию часов, считал философ, мы и окружающий мир видим совершенно иначе.

Этим объясняется и наша легкая зависть к «счастливым», которые «часов не наблюдают» никогда, — к детям и животным, ибо они ведут подлинно независимую жизнь. Ведь только субъективные системы спо­собны к настоящему переживанию, в отличие от систем объективных (компьютер). Чем «объективнее» мы становимся, тем больше опасность потери собственного, индивидуаль­ного бытия. Это чувствует не только современный бизнесмен, бросающий тревожные взгляды на часы в пере­рыве между двумя рейсами в аэро­порту. Уже люди античной эпохи со смешанным чувством смотрели на тогдашние простецкие — солнечные — часы. В одной из комедий древне­римского драматурга Плавта герой заявляет: «Да проклянут боги того, кто выдумал отсчитывать время и изобрел солнечные часы! Все это мне, бедняге, неумолимо, по капле сокращает день-деньской. А вот раньше только брюхо служило мне часами, и притом самыми верными!».

-Внутренние-, биологические, ча­сы тикают в каждом из нас, регулируя сон,   бодрствование,   прием   пищи, причем, в отличие от «внешних», механических, часов, тикают они вовсе не равномерно. Их ритм зависит Прежде всего от возраста: для школьника год тянется мучительно долго — от каникул до каникул, а для пожилого человека он пролетает мгновенно. На «чувство времени» воздействует и температура нашего Тала: при ее повышении часы «за­медляются». Кроме того, человек проживает день не в 60-, а в 90-минутном режиме: в течение такого отрезка времени мы можем сосредо­точиться на каком-либо занятии, не испытывая чувства голода, жажды или потребности посетить туалет. Исследования психологов показыва­ют, что и сновидения чередуются у нас также с 90-минутным тактом.

Наиболее серьезное столкнове­ние между «субъективным» и «объ­ективным» временем человек испы­тывает при дребезжании будильника. «Нам не все равно, когда нас разбудят утром, — говорится в иссле­довании группы немецких ученых, опубликованном на страницах мюн-кенского еженедельника „П. М. Магацин“. — Если человек пробудился срезу же после фазы сновидений, то он чувствует себя свежим и бодрым. Но он будет вялым и раздраженным, если звонок прозвенит в тот момент, когда ему что-то снится. Даже если он спал семь часов подряд, но разбужен в разгар сновидения, у него будет гораздо более тяжелая голова, чем если это произойдет после полутора часов отдыха, но сразу же по «вершении очередного сновиде­ния».

По мнению французского публи­циста Франсуа Ле Лионнэ, «беско­нечное совершенствование часовых меквнизмов, все более настойчивое напоминание о  скоротечности  времени приводят к новым формам нер­возности у деловых людей и даже к усилению ревности у влюбленных. Чем точнее часы, тем меньше оста­ется человеку личной свободы, возможностей для субъективного вос­приятия жизни».

Чем точнее часы, тем тяжелей современному человеку. Если наши совсем недавние предки измеряли свою жизнь временами года, меся­цами, в крайнем случае — днями, то современный человек зачастую дол­жен рассчитывать минуты и даже се­кунды. Что уж говорить о спортсме­нах — конькобежцах, например, или горнолыжниках, чья победа измеря­ется сотыми и тысячными долями секунды?

Получается, что точный счет вре­мени приносит человеку одни лишь неудобства…

Но ведь без учета времени ны­нешняя цивилизация — от полетов в космос до своевременного начала рабочего дня — вообще была бы не­возможна. Измерение времени — абстракция, сходная с изобретением денег или нанесением градусной сет­ки на глобус: без системы долгот и широт не только не могли бы пере­двигаться морские и воздушные ко­рабли, но вскоре не обойдутся и ав­томашины, оснащенные системой глобального местонахождения, по­скольку для этого потребуется обмен сигналами между автомобилем и ис­кусственным спутником Земли, а значит — сверхточные часы.

В общем, мечтать о «добром ста­ром времени», когда часы нам не на­доедали, бессмысленно. Хотим мы того или нет, но время идет вперед. И самое абсурдное, что можно было бы тут сделать, это пытаться убить его. Пусть живет. Но пусть при этом все-таки не очень спешит.